Юлий Аркадьевич Гальперин родился в Украине в городе Одессе
12 марта 1928 года.
Мать, Сара Исаевна Шапиро, по профессии фармацевт, воспитывала сына одна: родители расстались, когда ребенку не было года.
Отец с сыном встретились через много лет, когда Юлий был уже взрослым человеком, твердо избравшим судьбу художника.
Отец, Аркадий Юльевич Гальперин (Аркадий Галь - под таким псевдонимом знала его эстрадно-театральная Москва) был натурой многосторонне одаренной. Как автор текстов и режиссер он работал со звездами советской эстрады: Леонидом Утесовым (с ним вместе она начинали в Одессе), Эдитой Пьехой, Ниной Дордой, Львом Гореликом, Мировым и Новицким и многими другими. Дружил с Самуилом Маршаком и Сергеем Михалковым. Хорошо рисовал, даже служил одно время театральным декоратором.
Профессиональной художницей была и родная тетя Юлия – Ирина Юльевна.
«Я рад, что ты решил стать художником, - сказал в свое время отец сыну. – Но помни: чем быть плохим художником, лучше им cовсем не быть».
Юлик рисовал всегда, сколько себя помнит. Дебютировал в пять лет в жанре портрета: водрузил друга на табурет, задрапировал скатертью, велел не двигаться и приступил к творческому процессу. Дебют оказался успешным: родная мама узнала портретируемого с первого взгляда.
Однако в изостудии, куда первоклассника привел за руку сам директор школы, малыш не прижился. Тут учились ребята постарше, он чувствовал себя чужим и одиноким и даже потерял на время интерес к рисованию. Вот так будущий заслуженный художник разминулся с художественным образованием -- как оказалось, в первый, но не в последний раз.
Наверное, все бы само собой наладилось и путь в искусство оказался бы прямее и короче, если бы не война. Страх первых недель войны, хаос эвакуации, почти непосильные для детской души впечатления навсегда врезались в память. Мама была призвана в действующую армию и покидала город со своей частью. Сын с бабушкой должны были эвакуироваться – но как? Враг был уже на окраине города. Мальчика спас шофер армейской машины, приехавшей за мамой. Он сказал:«Возьмите парня. Пусть наденет вашу шинелку - и в кузов. Уж как-нибудь пробьемся». В этой армейской «шинелке» сын полка Юлий Гальперин проходил до конца войны. Бабушка, оставшаяся в городе, ушла туда, куда и тысячи других – в гетто…
Художник сознается, что всю жизнь гонит от себя воспоминания о войне. Лишь однажды, в серии «Вспоминая детские годы», он как бы выплеснул тот детский ужас, который жил в нем, возвращаясь картинами пережитого.
… Взрыв; осколок пролетает рядом и попадает в стоящего рядом мальчика, его друга—и тот на его глазах умирает от страшной раны в живот. Бомбежка, все бегут; бегущему впереди солдату взрывом сносит голову, но тело еще делает несколько шагов и, дернувшись, падает…
Остался в памяти детского сердца и раненый белый конь, брошенный кавалеристом под городом Ялтой. Мальчик его выходил, а когда воинская часть оставляла город, отдал местному жителю-татарину.
Серия «Вспоминая детские годы», высоко оцененная в свое время критикой и коллегами, все же,строго говоря, намного ближе к проблематике психоанализа и теории вытесненных эмоций, чем к собственно военной теме. Это не война глазами ребенка, а скорее взгляд человека, чья душа навсегда потрясена войной, и расстояние между тогдашним подростком и нынешним взрослым человеком не умаляет ушедшей в подсознание боли.
Эвакуация из Крыма с ранеными на крейсере «Ташкент». Демобилизация. Работа в колхозе в «Степновке», что в 35-ти километрах от Камышина. Наконец освобождениеСталинграда.
Он с мамой записались добровольцами на расчистку города от трупов, а затем вслед за наступающими советскими войсками двинулись на крыше товарняка на запад, к родной Одессе.
…Они возвращаются в послевоенную Одессу, где их ждет то же, что и всех: заботы о хлебе насущном, желание как-то наладить быт и жить уже новой, мирной жизнью. Послевоенный голод 1946-47 года. Продуктовые карточки, очереди за хлебом – все как у всех. Но запомнились не житейские тяготы, а страстное желание учиться, получить образование (обязательно высшее!) и неодолимое влечение к искусству. В библиотеке имени Горького Юлий вскоре становится завсегдатаем; его даже пускают в книгохранилище, поскольку в отделе искусств не прочитанных им книг вскоре не осталось. Он читает книги о художниках, штудирует пособия по академическому рисунку, пластической анатомии и основам композиции.
Прошло несколько лет.
Он работал художником в Торговой палате и Художественном фонде, сотрудничал с одесским издательством «Маяк». Однажды член художественного Совета Худфонда Леонид Евсеевич Мучник – маститый художник, в прошлом профессор художественного института – внимательно приглядывавшийся к работам молодого художника, сказал ему: «Вы способный человек, нонедостает школы. Вам бы надо подучиться».
Юлий решился: собрал документы и поехал в Москву поступать на факультет художественного оформления книги в Полиграфический институт. Конкурс был огромный, большинство поступало не в первый раз. Ему не хватило одного балла. Но он твердо знал, что будет здесь учиться рано или поздно. Пришел в Одесское художественное училище, встретился с Николаем Артемьевичем Павлюком, попросился к нему в ученики. Лучший преподаватель рисунка, прекрасный, тонкий художник, работавший когда-то с самим Михайлом Бойчуком, человек внимательный и отзывчивый, Павлюк щедро делился со взрослым учеником тонкостями мастерства. Ученик все схватывал на лету, работал самозабвенно и вступительные экзамены в институт сдал блестяще.
Мечта сбылась. Он – студент художественного вуза, да какого! Полиграфический славился школой. Формально будучи техническим, институт находился не под таким бдительным оком идеологической цензуры, как чисто художественные вузы, поэтому здесь нередко работали преподаватели, изгнанные во времена очередных кампаний по борьбе с формализмом, космополитизмом и т.п., сотрясавших тогда художественную жизнь страны. Атмосфера здесь была свободнее, чем в других вузах. К примеру, встретив Юлия, добросовестно спешившего на очередную лекцию по политэкономии социализма, маститый преподаватель мог прямо сказать: «Да не тратьте вы времени на эту чепуху! Идите в музей, на выставку, в библиотеку!».
Московский полиграфический институт собрал тогда самый сильный в стране преподавательский состав. Здесь преподавали лучшие ученики Фаворского, среди них Андрей Гончаров, Май Митурич, Юрий Бурджелян, Илларион Голицын. «Даже посмотреть, как работает Май Митурич – это уже было замечательным уроком»,-- вспоминает Гальперин.
В институте царила по-настоящему творческая атмосфера, где единственным критерием успеха был профессионализм. И уж если профессор, славившийся требовательностью, подходил к твоему мольберту и хвалил работу, то вокруг собирались все – это тоже была учеба, учеба на чужом успехе. А какой академией становились беседы Андрея Гончарова со студентами, возникавшие по ходу работы в классе! И при всем этом навязывать свой стиль студенту считалось дурным тоном; преподаватели стремились раскрыть индивидуальность каждого.
Юрий Бурджелян тормошил Гальперина, поначалу старавшегося работать в академически сдержанной гамме: «Вы же с юга! Ярче палитру! На пленэр!»
Гальперин учился вначале на заочном, совмещая учебу с работой в издательстве, выполнял заказы, зарабатывал на длительные поездки в Москву. Приезжая, жадно окунался в выставочную жизнь, пропадал в музеях и библиотеках.
Он, вечный переросток, получить художественное образование успел точно вовремя: в короткую «хрущевскую оттепель», когда одна за другой появлялись книги и открывались выставки, о которых несколькими годами раньшеи помыслить было нельзя.
Вскоре печально знаменитая юбилейная выставка, посвященная 30-летию МОСХа в московском Манеже, удостоившаяся посещения лично Никиты Хрущева, тогда Первого Секретаря ЦК КПСС, ознаменует начало крестового похода государства против любых отклонений от доктрины «соцреализма». Но учеба Гальперина в Москве приходитсякак раз на последние «оттепельные» годы– все это он впитывал, как сухая земля впитывает долгожданный дождь. Не отсюда ли берет начало та незашоренность, та спокойная внутренняя свобода, которая окажется так присуща его творчеству? В его студенческие годы вся Москва говорила о выставке Роберта Фалька; впервые в СССР выходили книги об импрессионистах и постимпрессионистах; звучали новые для большинства зрителей имена и названия: Рерих, Чюрленис, Бердслей, «Мир искусства», «Синий всадник». Первая большая выставка Петрова-Водкина стала для Юлия Гальперина потрясением. Открылись новые горизонты искусства, совершенно другой язык, которому нельзя подражать, но и уйти из его магнитного поля невозможно. Пройдут годы, и начавшийся тогда диалог с Петровым-Водкиным выльется в серию картин «Ветер в гриве», которую и сам художник, строгий и взыскательный, считает одной из лучших в своем творчестве.
Близилась защита дипломного проекта. Ему предложили перейти на стационар, и он стал учиться у Мая Митурича; курировал дипломников сам Гончаров. Дипломную работу делал по книге Виктора Полторацкого «Гнездо хрустального гуся» - многие, наверное, знают эту выдержавшую несколько изданий книгу, посвященную истории русского хрусталя. Поехал на завод, досконально изучил технологический процесс, сделал множество зарисовок. Наблюдал, как варится стекло, как стеклодув превращает раскаленную каплю в заготовку волшебной вазы, как прикасается к ней потом резец гранильщика. Вдыхал раскаленный, обжигающий легкие воздух цеха. С восхищением впитывал красоту русской зимы, для южанина экзотическую и, как оказалось, опасную: простудившись, Юлий тяжело заболел. Но вместо полагающегося академического отпуска по состоянию здоровья, только-только встав на ноги, занялся дипломом.
В крохотной комнатке общежития, которую они занимали вдвоем с аспирантом кафедры, всегда был образцовый порядок (Юлий Аркадьевич в жизни аккуратен до педантизма) и царила железная дисциплина. На сон отводилось четыре часа ночью и двенадцать минут на отдых днем. Пробовались десятки вариантов, доводилась до готовности каждая заставка, потом браковалась, и работа начиналась снова. Технику выбрал сложную и редкую: «сухая игла», когда по металлической пластинке процарапывается изображение, оттиск которого и будет оригиналом. Он не позволял отсебятины, но и не шел шаг в шаг за текстом, понимая книгу как единый организм, где сопрягаются в органическую целостность текст, изображение и шрифт. Он сделал почти невозможное: довел книгу до полной готовности, поработал в типографии, произвел даже экономический расчет для издательства, что было не обязательным. Но еще мальчиком в художественной мастерской он привык нести полную ответственность за любую свою работу и доводить ее до завершения, и это помогло ему уместить вдохновенный полет творческой фантазии в жесткие рамки технологического процесса. Дипломная работа Юлия Гальперина получила отличную оценку, осталась в издательстве и библиотеке института. Это было признание.
Если посмотреть список работ Гальперина начиная с 60-х годов, можно увидеть, как он пробует разные техники и как свободно себя в них чувствует. Гравюра на линолеуме (линогравюра) – жирная линия, мягкое пятно; тушь, перо — легкая, тончайшая уверенная линия; сухая игла - линия возникает из белизны листа, чтобы раствориться в нем.
Постепенно ему становится тесно в рамках чистой монохромной графики. Все чаще появляются работы, выполненные акварелью, темперой, гуашью, пастелью. Работы шестидесятых-семидесятых годов – это и поиск, и самопроверка: могу ли я? Владею ли техникой так, чтобы выразить то видение мира, которое принадлежит мне? Он занимается монументальным искусством, работая с группой одесских художников, среди которых самые близкие друзья: Александр Фрейдин, Иосиф Островский, Илья Шенкер. Есть поговорка: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Такие друзья, как у Гальперина – лучшая характеристика…
Работы Гальперина 60-70 годов лишь на первый взгляд укладываются в прокрустово ложе реализма. При всем обаянии его пейзажных мотивов и цветочных натюрмортов их нельзя определить даже как «поэтический реализм» или «романтизм», эту палочку-выручалочку художественной критики семидесятых. В них чуткий глаз мог бы уловить еще нечто, какой-то намек на иносказание, еле слышную символическую интонацию. Дальнейший путь развития художника подтвердил, что это именно так. Термины «символика», «знаковость» и «архетип» могли бы приблизить к пониманию сути его творчества, но тогда в арсенале художественной критики они, как «идеологически чуждые», не употреблялись. Впрочем, и писать о Юлии Гальперине начнут только в начале девяностых, поэтому многим он кажется художником, возникшим как бы ниоткуда.
В силу жизненных обстоятельств и свойств характера он не участвовал в противостоянии андерграунда и Союза художников, оказавшись как бы «над схваткой» и в стороне от обоих лагерей. Да и в Союз художников он попал только в 1971 году, «со второго захода» и по представлению киевского выставкома, высоко оценившего работы одессита Гальперина и с удивлением узнавшего, что далеко не юный их автор до сих пор не удостоился членства в Союзе. А в состав того выставкома входили Татьяна Яблонская, Василий Касиян, Рудольф Бокшай - имена, в историю украинского искусства вписанные золотыми буквами. Как не вспомнить тут и прекрасногонашего художника Александра Ацманчука, на заседании правления одесского отделения Союза художников заявившего: «За Гальперина голосую обеими руками» и давшего рекомендацию. (Для поступления нужны были три рекомендации членов Союза; Гальперина рекомендовали, кроме Ацманчука, еще Николай Шелюто и Константин Ломыкин, авторитет которых среди коллег был очень высок).
Сегодняшнему читателю уже не всегда памятна разница между художником - членом Союза и художником - не членом Союза. Между тем дистанция воистину огромного размера, и не в рамках этой статьи о ней говорить. Прием в Союз художников узаконивал твое право называться художником и давал связанные с этим другие права: на заказы, на участие в выставках, на государственные закупки (ведь частные лица произведений художников практически не покупали), на творческие командировки, то есть бесплатные поездки по стране, на поездки в Дом творчества.
Гальперин в те годы ездит, выполняет, выставляется, привозит творческие отчеты. Его работы охотно печатают художественные журналы: они профессиональны, на первый взгляд традиционны, но с изюминкой, чуть-чуть отличающей от заранее ожидаемого результата, даже его индустриальные пейзажи, этот обязательный ассортимент любой тогдашней выставки. Он не кривит душой, не работает отдельно «для выставкома», а отдельно «для души». Этот художник развивается, повинуясь лишь собственным внутренним импульсам, словно бы его не касаются битвы, бушующие в искусстве. «Суровый стиль» шестидесятых прошел мимо него, так же как и пришедшие ему на смену декоративизм, беспредметничество, концептуализм. Он развивался в тишине своей аккуратной семиметровой комнатушки-мастерской, пространство которой визуально увеличил большим зеркалом. Развивался, выполняя заказы Худфонда, делая работы для очередной выставки и умудряясь в них шажок за шажком двигаться в мир каких-то других, может быть, ему самому не всегда ясных, образов и ощущений.
Тогда, в семидесятые, в нем подспудно вызревал другой, может быть, совершенно новый пластический язык. Но чтобы этот художник окончательно стал собой, в его жизни должно было произойти нечто.
И оно произошло.
Произошло непредсказуемое, невероятное и в этой жизни почти нереальное: он встретил Ее.
Встретил двадцатилетнюю красавицу, умницу, талантливую, удивительную девушку, которая влюбилась в него с первого взгляда, а уж о нем и говорить нечего. Вспыхнула романтическая страсть, как в авантюрных романах девятнадцатого века, включая бегство влюбленных. Безоглядному счастью двух безумцев окружающие предрекали в лучшем случает год-другой: слишком много препятствий стояло на их совместном пути.
… Они вместе уже двадцать семь лет.
У них прекрасный сын, одаренный и чуткий ценитель отцовского творчества, самый требовательный и любящий зритель на маминых режиссерских премьерах. Оказалось, что тогда в одесском трамвае встретились два талантливых человека, страстно, до самозабвения поверивших в талант и уникальность друг друга и положивших жизнь на то, чтобы друг друга поддержать и окрылить.
Вот почему так закономерен в восьмидесятые годы «новый Гальперин».
То, что намечалось в его работах семидесятых: пространственные ракурсы, придающие масштабное звучание лирическим пейзажам, острые иносказательные уподобления, неожиданно возникающие пульсирующие расплывы цвета, таящие в себе изображение и сами поглощаемые тьмой – это все теперь складывается в выразительную систему, делающую его работы узнаваемыми с первого взгляда.
Он обрел свободу: свободу творить, свободу быть. Если раньше его образы были скорее предметны, чем понятийны, точнее, он от предметности последовательно шел к понятийности, то теперь его интересуют лишь основные категории бытия. Эти категории: время и живая материя в ее мыслимых формах, из которых главнейшая – ЛЮБОВЬ. Любовь у него есть единственная форма существования материи, противостоящая пространству и времени.
Он находит свои темы: Ветхий Завет и еврейские мотивы, которые у него развиваются без оглядки на современников. Эти его работы были очень хорошо приняты публикой и критикой, стали украшением нескольких зарубежных выставок одесских художников. Но только успех его работ на групповой выставке в Берлине в 1991 году наконец-то убедил автора, что он готов к персональной. Выставка «Акварели Юлия Гальперина» открылась в Одесском музее западного и восточного искусства.
Успех оказался почти ошеломляющим. Это была выставка-открытие, где искушенный зритель постоянно ловил себя на вопросах: кто он и откуда, этот Гальперин, почему мы его не знали? Прочитайте отклики на первую персональную выставку Юлия Гальперина, и вы ощутите зрительское удивление, смешанное с восхищением и радостью общения с творчеством незаурядного художника. Да, его знали и ценили и раньше, но только персональная выставка 1992 года открыла зрителю истинный масштаб творческой личности.
Изящная экспозиция в Доме ученых снова порадовала зрителей встречей с художником, а в конце 1994 он подготовил новую персональную выставку. Слово «новая» здесь уместно вдвойне: художник показал на ней только работы, выполненные за два последних года.Он как бы отчитывался перед зрителем за сделанное недавно, тем более что к этому времени уже вышел представительный альбом произведений Гальперина, умноживший число поклонников его творчества.
Но, честно говоря, самым строгим зрителем этой выставки был он сам. Выставка должна была ответить на вопрос, который постоянно тревожит художника: «Не остановился ли я? Не иду ли по кругу уже найденных приемов?»
Он выбрал самый опасный в данном случае вариант ответа, а именно: сделал ядром выставки цикл. Ведь в цикле, где работы связаны друг с другом сюжетно, становятся заметны повторы, трюизмы, общие места. Обширный цикл акварелей Юлия Гальперина «Лики Ветхого Завета» и «Лики Нового Завета» оказался от этих качеств свободным. Он построен как вариации единой музыкальной темы, где мастер обнажает потенциальные художественные возможности найденного приема, как композитор в вариациях каждый раз по-новому развивает основную тему. Тема бездны времени и проступающих сквозь ее мрак образов оказалась неисчерпаемой – точнее, мастер показал ее неисчерпаемость. Выставка произвела очень сильное впечатление на зрителей, вызвала многочисленные отклики в прессе. Результат выставки, казалось бы, должен был повлечь за собой дальнейшее развитие так счастливо найденных тем и приемов. Однако следующая «персоналка», показанная в 1999-м, буквально ошарашила зрителей, с удовольствием ожидавших новой встречи со знакомыми и новыми работами известного художника.
Всех ожидал легкий шок: художник назвал свою выставку «Одесские образы и эстетическая эротика», что, согласитесь, впечатляет.
Реакция публики была неоднозначной и разнообразной: от восхищения смелостью и мастерством до, скажем так, легкого смятения. А ведь, по сути, произошло то же, что было с работами Гальперина еще в семидесятые годы: они чуть-чуть не укладывались в существующий стереотип зрительского восприятия. Тогда это был стереотип «тематической картины», теперь – «эротического изображения». Но в искусстве-то самое главное и состоит в «чуть-чуть»… Выставка напомнила зрителям, что слова «секс» и «эротика» отнюдь не абсолютные синонимы, а уж «порнография» и вовсе из другого смыслового ряда. В представленных работах эрос (по известной классификации любви у древних греков это означает «любовь-желание») оказался ближе к греческому же понятию «эунойя»- «любовь-отдавание», более нравственному и целомудренному. Нельзя не отметить еще одно качество художника. Юлий Аркадьевич – график с тончайшим чувством юмора. Чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно вглядеться в его рисунки-заставки, ставшие как бы авторским знаком Гальперина. Иронические изгибы его эротических фантазий пластически настолько совершенны, что становятся абсолютно нравственными. Изысканность, грация, ирония – качества, естественно и незаметно превращающие «эротическое» в «пластическое». Именно такое превращение и явила внимательному зрителю чуть-чуть лукавая экспозиция мастера. Страстное увлечение компьютерной графикой, переживаемое тогда художником, придало выставке 1999 годаособую остроту и свежесть, вызвав даже неожиданные вопросы типа: «А сколько же лет художнику?».— Ответим: лет достаточно, чтобы их не замечать, поскольку в мире есть вещи гораздо более существенные, чем возраст: любовь, дыхание, обладание, рождение новой жизни.
Он работает, осваивая и новые техники, и новые сферы деятельности. В качестве главного художника участвует в выдающемся для Одессы событии – праздновании 200-летия города. По его замыслу преображаются одесские площади и улицы, одеваются в романтический наряд Потемкинская лестница и площадь Морвокзала, где происходило главное праздничное действо. Он сумел создать атмосферу феерии, создать образ города, плывущего в будущее.
Эта работа Юлия Гальперина получила достойную оценку: ему было присвоено звание Заслуженного художника Украины.
Сегодня на его счету участие в почти сорока выставках. Работы Юлия Гальперина хранятся в музеях и частных коллекциях. Наконец-то осуществилась и мечта всей жизни: у него есть настоящая просторная студия, им самим спроектированная и оборудованная. Здесь он работает, занимается с учениками, осуществляя еще одну мечту: ему всегда хотелось преподавать. Его по-прежнему не тянет в гущу художественных и околохудожественных битв, но он активно занимается благотворительностью. Безвозмездно переданные им работы украшают стены музеев, учреждений и общественных организаций. Поэтому он, перешагивая через рубеж трех четвертей века, с полным правом мог бы повторить слова поэта:
Богат я. В моей это власти –
Всегда создавать и творить.
И если не радость и счастье,
То что же мне людям дарить?..
И слова о том, что художник подошел к семидесятипятилетнему юбилею в расцвете жизненных и творческих сил, в данном случае не дань традиции, а констатация реальности.
Вот почему у этого рассказа о судьбе художника Юлия Гальперина нет конца, а есть только продолжение — продолжение пути.
Продолжение следует…